S

Mon, 10 Dec 2007 01:10:52 GMT

Тут дождь, но вчера вдруг перестал, сдуло низкие быстрые облака.
Смотрел на Орион, а вспоминал летнее:

"И колокольчик, дар Валдая,
по уши влип в икру минтая,"

смех потом, весь рынок, суши от казашки, ягоды в высоких стаканах, то и сё.

все продолжается навсегда.

временно и нет

Fri, 07 Jan 2005 03:20:10 GMT

За спиной вспухает каменная, земляная, вывернутая когда-то - геологически давно, с
человеческими огоньками, домашними, яркими, уходящими от тусклых в прямом сравнении созвездий
волна, если обернуться. Можно не оборачиваться, она ест

Под парусами над пространством сердце болит понятно стало.
Как с этих парусов вода в дождь скатывается, не прорываясь внутрь - поди пойми, можно понять, если
посмотреть правильно.

Между костяшками указательного и среднего ранка не проходит, как разбита не вспоминется.

Fri, 10 Sep 2004 22:06:24 GMT

Смотри, говорит и радуется, - она звенит! И в самом деле горячая, пока кипяток, с синими цветами на изогнутых веточках чашка звенит всей поверхностью, колокольчики ледяные лопаются, утихает через пару минут, так прикладывали ухо к раковине, только тут чистая радость. Я, говорит, не сразу это обнаружил. Туманов, говорит, не было все лето, после вопроса - а за окном столб-подушка высокий поднялся, в нем, снизу, лягушки дуреют, кричат, даже палочкой проводить не надо. Хороший получился подарок и место там самое счастливое.
-
Уже утро, почти рассвело, там где любят стоять в одиночестве и смотреть, на парапете площадки две птицы, не воробьи, не синицы - ярко черные головки и хвост чуть трясогузочный и раздваивается на конце, трясогузки, совсем недавно, необычно стаей, суетились перед дождем, одна альбинос, потом оттуда писали "uzhasno zhaleyu chto tebya net nado bylo ... ochen tebya lyublyu mne tak plokho bez tebya pishi kak ty" - тоже смотрели на долину, отскочили. Над городом облака и на щеку даже капнуло мелко, и уснуть невозможно, все про волоски на руке в голове и наконец всплывает издалека - слова, название подходящее
"Давай поженимся".

Fri, 27 Aug 2004 23:04:06 GMT

начиналось в деревянном доме большом, светлом, с балками открытыми, платок русский в петухах горел на чуть ли не тысячелетней площади, в этом городке темно и ночью можно ориентироваться по звездам, кольца дыма над вулканами живут долго, совсем другие, чем те, что из сигаретного дыма, эти - как краской в воду капать, троичная симметрия распадения, рождество с птичьего полета уютное, перелом позвоночника полугодом позже

нашлось

Fri, 09 Jul 2004 22:43:51 GMT

шел по ровной площадке на горе, за ней обрыв, ничего не видно и хочется побежать к краю, скорее, чтобы увидеть - что там, а там верхний, средний, нижний город, много пространства пустого, воздуха, чуть позже, в деревне, рассматривал платья, в как-тоэтоместоназывается на горе, веселые, легкие, а еще стучал в каждый встреченный барабанчик, там их много и бесконечные истории про пауков "размером с тарелку с ножками" слушал, а ночью было море, хорошо, когда вспенивается издалека в лицо, а утренняя планета горит кусочком пламени в небе и еще, если лечь в море, то самолеты, как огоньки спичечные, в густой темноте

давно не писал

Mon, 12 Apr 2004 10:17:38 GMT

Бывает. Прозрачная большая сине-голубая-золотистая волна, бело-морозным вспенивается немного, чувствуешь ее, проходит через город, через все. И из кусочков - старый, не старый, ему и сорока лет нет, сержант британских ВВС, наземный состав, говорит - смотри, парень, самое твое счастливое время наступает. Только надо себе самому сказать, а чего стесняться-то? Тут, тут трава пробивается, тут заходишь, мимо мелово-белого, яркого на солнце, бетонного забора в новый дом с круглым двориком внутри, проход с колоннами, совсем ново все, блестит, окна затемненные, и тут, тут круглое, светлосинее небо из дворика, суженное, но заполняющее все вокруг. А раньше скосоёженные домики стояли повсюду, маленькие, с кроликами на погребах. А теперь - теперь газон, три вороны, две приглаженные, обычные, а одна с головой-шариком, взъерошенно-любопытно вышагивает, по сторонам смотрит. А в переходе контрабас - "шербургские зонтики", свежий, новый, воздух, и скоро большое окно с посадочной полосой во всю стену, на пятом этаже, а небо днем такое синее, что и ночью не выветришь.

Mon, 08 Mar 2004 14:22:40 GMT

Сверху стекло большое дымчатое, солнце с трудом пробивается, трое, двое в шляпах с бородами, в костюмах, неизвестный, совсем непонятный язык - один смотрит в окно, глаза голубые, раскрытые, говорят быстро.

Снаружи белое, яркое солнечное поле с черной тонкой полосой - самолеты взлетают - свечкой уходят вверх, кто-то крутит под ними землю - так кажется, отталкивает сцепляющейся подошвой просто. Большое белое и солнце греющее, по щеке теплым, веснушки наверно вспыхивают - не видно. Хорошо идти.

Во все палочки-колбочки бьет, ничем не загораживается, хочу чтобы видно было, очень хочу чтобы рядом - больше всего.

И цветы в киосках, свечки горящие, уютно-тепло, и зеленая горка с соснами прошлогодняя - южный склон протаял - мокрый, на него бежать-забираться весело, падать, шарф перепачкается и его поэтому никто не увидит, и кто-то так и подпрыгивает на сером извивающемся утончающемся (странное слово перрон) за собаками и пограничниками, очень трудно последние минуты ждать, совсем, сейчас из поезда, двери откроются и все вокруг пропадет, и внутри оборвется ненужное-лишнее правильно, буду рассказывать о солнце и варенье и чае - вспомню это еще и еще раз - есть сейчас живое.

И апрельское яркосинечерное небо прошлогоднее с звездами яркими - тоже остается, и все остальное - цветы, которых больше и больше хочется - жару уводят, Марс рыжий бегал быстро по небу.

Огромная голубая планета и луна двигаются ночью и вчера радуга вокруг луны четветинкой на перекрестке, с которого троллейбус скатывается на перевал межовражный. А стекло странное, толстенькое - подарить хочется сейчас, через него солнце и свет страннм преломится, в железной мягкой оплетке.

На стеклянные двери смотрел - через самолетные трюмы, через рамки металлодетекторов, через всё, отражение сначала и проявится.

И смотри только глазами широко открытыми потом. Не только.

совсем усталое

Wed, 18 Feb 2004 22:52:29 GMT

Ярость и усталость несовместимы. Или вместе забирают многобольше сил. В серочерные сугробы-стенки вкопаны машины. Хотелось вспомнить ощущения, не мог долго, не смог вспомнить как убавилось число свободных проходов на карточке, хотя помнил, что облака были похожи на дым, тянулись за реку, когда по мосту ехал, вниз не смотрел, там лед, наверно.

До этого рассказывали про Тянь-Шань, еще почти вчерашний, холод - как радуешься теплой стенке в хижине, трогая ее всей ладонью, и надо отмахивать руку вовремя, а то пальцы потеряешь, что не видно ничего в мерзлой палатке, и надо это попробовать.

Утром была картинка на коробке - человек в белой рубашке, пиджаке, большой, правильно прячущий себя от всего, вчера весь вечер крутились-кричали, колотились слова "это мы, господи", с обложки. Потому, отчасти, что рассказывали о человеке совершенно черном от горя, в понедельник. И даже картинка - каплевидные острова и облака с борта вертолета далеко, с человеком в рваном свитере - ты там одной рыбы наешься на тысячи, не.. не помогала.

А еще зачем-то помнится, что "надо уметь сесть на пять минут и отключиться от всего", как это рассказывал С, когда склон загораживал свет, но все равно мох, лишайник под деревьями были различимы, и каждая мышца дрожала,и голова не могла думать от голода молодого. В молодости резко и сильно болит, зато быстро проходит, а дальше - наоборот, везде можно увидеть положительное.

А город из скрещивающихся в пространстве улиц, в спуски переходящий, сказанный словами себе в полубреду не поместился в буквы. Вечером - под глазами черно у тебя - говорят.

И постоянный холод, и столбик серый не поднимается до тридцати шести вдруг.

И, наверно, нужно, если уж писать, то по-настоящему, как искал - не нашел, про то что внутри стучит, но сейчас надо лечь, пододеяльник с прорезями в одном конце, заправлять удобно, а главное - он летний, августовский, и не думать о стеклянной фигурке побитой, пытаться вспомнить детские сугробы выше санок, и всего, и желтые окошки, потому наверно, что в лампочках тех мало свечей было, экономили. А мерзлая саночная веревка стояла потом треугольником, и к ним прилипал язык смешно. Да.

Так просто.

Tue, 10 Feb 2004 11:08:24 GMT

Сугробы в рост бывают. Тут.
Машина с загородкой сверху, на ней дворники стоят, провода поднимают, только за ними никакого слона, или колокол, не везут - по уютной площади.
И теплосветящиеся трамваи с фанерными сидениями. Там.

Thu, 11 Dec 2003 11:41:15 GMT

Смотри.

Медленно автобус по узким улочкам маленького городка едет, рядом студентка важное говорит - миниатюрная, капли росы еще раньше крупные на презеленой травы, осенне-прозрачное яркое небо, только солнце непонятно где, автобус опаздывает, надо скатываться по лестнице, а остановка на мосту-переезде, в стеклянное здание, за негром огромным и ловким. А раньше рисунок детский - семья и крупными кривыми буквами простым карандашом -- ПАПЕ ОТ КАДИ, дети не видят, что буквы кривые и лестница тюремного типа из тумана в проеме зданий в яркое повернуть. Успел. Поезд, думать, а он - он летит по стране к большому городу, к нему сереет,,башня слева, с юга подъезжаем, позже дойдя до узко-извилистого, совсем серого, но из под крыши вышел - стало светлее, остатки атлантического неба. И серо-страннотемнокрасное сверху въезжает в извилистое, только ждать надо, пить кофе, деньги вы оставьте в кассе не берут - напротив вокзала, к которому придется бежать сейчас и потом тоже, рубашка мокрая.

А по другой версии, случайно не стертой, как все остальное в директории smotri, разом, в другом месте лежало --

А дальше адреналинововыдыхающее утро яркое, небо промытое чистое, бульвар в умирающих листьях, крайнее дерево все усыпано комковатыми шарами, как бы они не назывались, трава с крупными круглыми каплями -- не сверкают, а светятся, солнце ведь низко по зимнему, и автобус не будет приходить, и не будет потом спешить в узких улочках, студенты смешные сидят -- парочка, пальто тонкое, ей холодно, руки точеные, о чем они говорят? На мосту остановится, стекло вокруг, надо бежать за огромным негром по лестнице, "никогда не бегай по лестнице, я так ногу сломал в 24 года" проходящий поезд на первом пути, не успел сесть - тронулся, стрелой к городу, в сумерки, отключающееся время.

Время отключится, только проем ночной под фонарем, листья выдули жалко.

заведется, подтолкнется, вдруг, "такой высокий холостой альпинист" она без ума от него, маленькая девочка, бежит под горку падает, плачет, но ладошку в руку и успокаивается счастливая и делает переворот ногами, на тебе, через голову, картавит, а у моста - напротив ребристого, виноград на стенах к набережной уходящих вниз, через реку по которой большие яркие под стеклом кораблики проходят туда, где на набережной, на полуспуске сумасшедший художник рисует ночь этого города, смеемся, потому что -- невозможно. Или очень сложно. И мокрый - весь, новогоднее вдруг настроение, ночь странная, без сна, малыш хнычет и поезд-электричка на север, переходит в самолет, и, проснувшись слева огромное созвездие, снизу мягкий туман, фонари через яркими пятнами, голос в трубке - смотри - говорю, в окно, на пятом этаже же видно, видел как сел, свет погасили, эти нормы-правила кровью написаны, просто выполнять надо.

Импульсом дальше - в мост через другую реку, слева сзади тоже снег был раньше, только холодно было и лед на реке, по которой утки кильватерной колонной сейчас, и успеть, смотреть на моторы, в серое окно и все помнить, на доске писать, пыль белая, на мосту скрипка дешевая в ухо жаловалась.

А в случайно нестертом --

Параллельно, не переключаясь -- небо спускающееся к морю, просинивающееся к вечеру наполовину, белокаменные мостовые этого городка в дельте реки, как рукав называется? Следы наводнения и замеры, терпкий горький виноград настенный, листья красные -- огнем, синие камни в витрине, солдатики ярко и тщательно раскрашенные, полные комплекты марок, теплые рыжеватые бутылки за стеклом - все закрыто, воскресенье. Ржавые листья всюду, даже в будке закрытой - там, сверху, у замка, яблоко на четвертинки - холодное, с капельками выступающими, спуск, за речку -- карусель с громкой неприятной детской музыкой, сад странных скульптур, там можно бутылку бросить, восемь ядовито красных динозавров, маленьких, в хвост друг другу, одинаковые, в церкви. И жду этого "завтра". Очень.

Книга, сразу всплывают старые карты, детским художником нарисованные, цветные, имена князей, Тимур, подкатившийся к Ельцу и также откатившийся обратно, разбивший на Тереке Тохтамыша, а может и не так все было, карты меняющиеся - рыжие, желтые, зеленые княжества с толстыми синими границами, только люди не меняются, дерево врастает в ворота.

Все усыпано листами в клетку, буквы валяются.

Как движение передается -- через летчика, случайно появляющегося и обратно уходящего, ускоряющего усталость почему-то, так и остается загадкой, "должно оставаться что-то недоговоренное, недосказанное" зачем-то говорили.

И, из того же невытертого --

он похудел на семнадцать килограмм тогда.
Какой-то Кавказ, всего-то за месяц.
она в Бостоне теперь, мальчика ее зовут Петей, "чемпион по смешноте" тогда сказала. Большой уже вырос. Царапины на оргстекле -- рассматривал, не знал куда деться.
Потом больница, электрошок.
Туда нельзя было.
Пять лет путь обратно.
Смотрит -- смеется.

Яркое осознание давно очевидного в момент проговаривания "это мне дорого". В руке зажато настоящее твердое. Счастье рассыпано, помнится сегодня - одним днем, в воде лежал странного цвета, жарко - так что загораешь через синюю футболку, все удивятся, с мячом пластиковым эмблемой, кусочками отваливающейся от жары, снять нельзя - слепни над водой, трава, отрожистая местность, иногда сжимается, яркое все, даже пещеры, он странного цвета, меняющегося в памяти, - такого цвета найдем озерцо нежданное, внизу в каменных стенах, будет южный летний ливень и надо бежать укутывать все полиэтиленом, капли упругие большие злые молодые, выколачивают землю - на ногах остается, до колен, под деревом прячется. В тот день, так в памяти, лег, как подпрыгнул, в руку, а вечером - слева сидеть на рыжем мешке на игрушечном плоскогорье - степь подходит, солнце уходит ярко, писать в тетрадке - написанное осенью показывать, в дожде, незадолго до этой истории с Кавказом, писать - в коричневом тонком рябенько-полосатом свитере, по сравнению с днем прохладно, а слева у сердца оплавляется дырка - уголек попал на синтетику. В недействительном паспорте остался на фотографии - ручка воткнута, казалось тогда, что мысли получаются, выходят, когда пишешь. Удивлялся ему, не задумываяс, вскользь. И вот он опять лег в руку, дважды - и уже маленький город, очень белый, деревянные скульптуры на домах - вот редкий волынщик, и его-камушка двоюродные братья лежат в витрине, все закрыто. Часы без стрелок - старые, на стене. Воскресенье.

Fri, 14 Nov 2003 01:54:47 GMT

Время сожмется. Переменчивое.
Завтра еще видно, послезавтра переменчивое, с ночным городком, фонарями яркими у ратуши, глубоким-широким рвом со сторожкой под большим платаном внизу, во рву и белыми мостовыми в центр перекрещенный темным деревом, а утро будет завихреное с мокрыми каплями, бросаемыми со злости в стеклянную дверь веранды и шипящее в приоткрытую дверь, атлантическое. На веранде пальмы в горшках, купленных год назад в холодном открытом цветочном огромном магазине, а вязанка кончилась, надо опять подарить и, может, камин разожжем -- живой огонь будет. Рыже-красный.
А еще будет начеркано в тетрадке желтой, последняя ручка кончается синеленточная.
И, может быть, получится, или нет -- не важно -- никто не гонит.

В понедельник с утра белая пыль и успеть бы только на поезд, с пересадкой где-то там, и только бы не попасть в глупую историю, не стоять на станции с холодными руками, но так не будет -- синие перчатки...

только копейку в фонтан бросить

и город этот, большой, хорошо забыл, можно будет его открыть правильно

где-угодно
найду не потеряю
живое

Wed, 24 Sep 2003 22:06:34 GMT

До провалов можно устать.
А все-таки.
Приезжает, ну не в голубом, так в сером
Хотел у Гоголя спрятанного постоять - написать
Там -- подсветка.
Но закручивается.
Ночь уже.
По набережной мимо горбатого мостика, по такой же освещенной набережной, и тепло - лето вернулось, совсем сейчас вернулось, а в машине играет - попросил же 104.7, никогда не слушал ничего раньше, и - делаем громче и раскачивается и человек, еще раньше, из окна - на Альпы выходящего, высовываемся, смотрим - смотри - там снизу машина раскачивается, -- he'll be deaf, он когда еще, а тут, внутри, сейчас, играет - give me, give me, give me just a little smile, смешно, потому что несравнимо, и хочется - хотя бы. Все же запомнено.
а раньше, днем -- мимо Пушкина,
но смотришь - смотри же
не туда
И, день опять, сухое-настоящее золото листьев, бульвар к Яузе, парк детский с прозрачным пространством, в нём это золото прячут в черные мешки, там было холодно и темно, а еще раньше, около, все помнится, в сохранившемся маленьком дворике, со старыми не новодельными лесенками все усыпано ими листьями и девочка, маленькая, но худенькая уже - человечек -- года три, поднимает и обсыпает себя, а если посмотреть вверх на дерево это согнутое то все небо из листьев лучшего цвета, и - дальше вниз, только посмотреть на веранду полужелтого стекла, и - бульвар-то там изгибается, и навстречу этому, еще высокому солнцу тысячемарсноисчисленному, золотому - в лицо, и вывеска все еще там, конечно, "агентство НЕОБЫЧНЫХ путешествий", и знак перечеркнутый, повернутый, в небо - рядом.

а еще -- красивое -- понимание того, в чем основное слово splash, не шутка.

splash, да

Tue, 26 Aug 2003 15:59:34 GMT

Пьезозажигалка "LOOK", переданная "смотри", упала на кафельный пол далеко отсюда, красиво полетели кусочки в разные стороны. Жалко. Такая судьба, значит, что ясно было всегда - нервно писалось название змеи на всех бумажках, готическими буквами.

Из глаз что-то теплое, карточка телефонная заканчивается, на ней глаза (или зубы), замыкается спираль, а

с глаз долой
из сердца вон
не получится

Переживем и этот серенький кусающийся дым.

Пришлось просмотреть сегодня все-все фотографии, они вразбивку перемешаны по всей жизни, комом, про каждую нужно было думать. Хорошо, что больше про это думать не надо.

И, веселый человек с бородой, смеется проводнице - впервые вижу, что кто-то сомневается, что я мужчина.

В книжке написано на первой странице - "ты, старый хуй - самый модный динозавр" - весной, играли в спички в тающего снега ручейках, снег иголками был посыпан.

До свидания. Проект надолго (еще не время говорить "навсегда") закрыт, в силу перестания разной природы огоньков в один большой, живой, веселый рыжий-синий-черно-белый, любимый. Навсегда.

Fri, 08 Aug 2003 20:31:22 GMT

Нaпрoтив сaд
у сaдa Caddilac
свaдьбa, фрaчные трoйки с цилиндрaми
сoпряженнo-черный челoвек
нa лaцкaне рoзa, с тoртa
жaрa, дымкa, геoметричнo выгoревшaя земля с высoты птичьегo пoлетa,
сoвершaемoгo серo-белoй цaплей

жирный вoздух

Сoрoки летят трепещуще. Черные, белые, неoжидaннo, кaк всегдa - синие.

"Нa свoбoду нaдo ухoдить гoлым"

В кoмнaте живет кузнечик
хoзяйничaет пoкa меня нет
нoчнaя бaшня кaк фaллический минaрет
пoдсветкa

"Aрия "oтдaй мoи три кoпейки"
из oперы "oтдaй мoи три рубля""

Мaгaзин, дикий вoзникaющий спoр
o некупленнoм aвoкaдo,
кoтoрый нужнo зaбить, выбить,
немедленнo
срaзу
кaк врaтaрь выбивaет мяч
тaкже вбивaл в стенку
книгу
выключaтель oсыпaлся

ржaвые листья в длиннoм прoхoде у прямoугoльнoгo прудa, в середине черные ветки

чтo рaсскaзaть?

Sat, 02 Aug 2003 14:39:11 GMT

"Предтеча" - так на вывеске написано.
Учебно-оздоровительное.
Если это слово повторить раз десять, то
поймешь все.

Перерыв на лето.
Виноград, груши, дома и собаки, появляющиеся
под рыжей проволокой выжигательного аппарата
хороши.

Сине-золотое море, появляющееся всё-вдруг за
одичавшим абрикосом, карминный переплет
первой энциклопедии, "киевское варенье" за
рубль сорок на Крещатике у Б., а также "милый,
нежный, все понимающий" "такой как в театре
играют, с проблемой на лице", переходящий в
морской бой, стоящий на синем ковре, с шариком
из торпедного аппарата, катящимся к четырем
корабликам, зеркальный прицел, и
девушки-бабушки - все это немного подождет.

Потому-что звучит, как у Диккенса, рожок,
и мальчики и девочки не возвращаются назад.

Fri, 25 Jul 2003 11:31:58 GMT

не насилуя никого
морозные
девушка навстречу
всхлипывает
"цветочки"
жарко

Thu, 17 Jul 2003 13:52:32 GMT

записка

маленький был совсем заболел
горячий на коленях уснул
сидела боялась пошевелиться
совсем мокрый стал я тоже
не шевелилась
температура спала

Fri, 11 Jul 2003 08:20:41 GMT

круг, наконец, замкнулся
понятое ощущение чистого белого цвета накатывающей, забирающей волны
сомкнулось
соединилось
с казавшимся огромным
стаканом холодного молочного коктейля
становившимся все больше и больше
когда подносишь
держать надо было двумя руками и пить не останавливаясь
в горле становилось холодно
давно
во время жаркого сухого лета
сухого чистого
песка в Гидропарке
подрастающих посаженных деревьев
вдоль квадратноплиточных дорожек

через полчаса
увиденный издалека
призрак-мираж
шагнул в метро и исчез

до встречи

Thu, 10 Jul 2003 02:06:53 GMT

все равно бессонница

был сегодня в доме
с видом
вовнутрь Ленинского
на большие деревья и дома
в большой уже почти пустой
четырехкомнатной квартире
в первый и в последний раз
они уехали
в Москву, Айдахо
водитель неожиданно
много знал
даже то,
что Нильса Бора
вывозили в бомболюке
и у летчика
был приказ открыть люк,
если его
будут сажать
знал, кто написал книгу о каком-то
Халифате
и еще много
про камень фианит
а потом был дождь с крупными каплями в стекло
в пробке
быстрый и сильный
и луна в восемь
уже в небе
а
мы договорились встретиться в семь
но пришлось опоздать
луна была и в половину первого
ее пришлось показать -
это не фонарь двоится
в том доме
живет писатель Сорокин
а раньше там жил
Берг
и другие
пришлось обливаться водой из таза
нагревшейся за день
и слушать
бесконечные истории
про
про то как его дед подавлял
восставший полк
проявил человеколюбие,
не смог расстрелять каждого третьего,
как приказал Троцкий,
а только
каждого десятого
и разные морские рассказы
оказалось
что в месте
где приходилось пропиливать
дорогу
пятнадцать лет никто не был
дальше метро
потом
попытка уснуть
вспоминал как писал письма
от руки
как сейчас не пишут
в поезде в яркое солнце
в Ленинграде
в масляную жару
давно
под комарами где-то
у серого чего-то
и недавно
в мае
и июне
неотосланные
из одного сделал самолетик
полетел плохо
а на самом деле
был очень рад
этому маленькому
быстрому
похожему на обезьяну человеку
с длинными руками
некрасивому
но ужасно симпатичному
рассказавшему еще, что
Л. приедет
в августе
из Новой Зеландии
и было хорошо
они так и мерят вес
минометными плитами
и
амуницией гренадеров
и не меняются

акустическая подпись
дана

Mon, 07 Jul 2003 12:48:58 GMT

Сливается в одно.

"Свободу Леонардо Пелтиеру" -- какой это год? И кричал это совсем, кажется, недавно, в северном, сжатом, окружении. А, глядишь - лет тринадцать прошло, или четырнадцать.

А был Пелтиер тогда забыт уже, заброшен и выкинут. Потому что, как объяснил С., пританцовывая, как обычно, с миской каши, Пелтиер доставался из кармана как реакция на выступления в защиту ссыльного академика. Ссылка закончилась и убивший в 1975-м двух агентов ФБР индеец не вспоминался, не было больше статей в "Комсомольской Правде", не соберутся к нему больше советские окулисты - Пелтиер медленно слеп. Но мы помнили, требование свободы, послабления -- "снимите, гады, хоть одно пожизненное", привело к промыванию носа гречневой каши тем кто тогда был смешлив.

С. будет страстно доказывать, что пора, пора -- ты посмотри, они продумывают даже форму сидения на унитазах, от неправильного сидения же... Но это будет чуть - через огромные год или два позже, когда он будет вытаскивать тонкие китайские безвкусные консервированные сосиски, гоняться за мышью, в институте имени однофамильца или родственника даже владельцев городского дома в переулочке с Высоченным окном справа сверху, если от сидящего композитора уходить, с нежностью обсуждать каждую крапинку на кепке неизвестного, но талантливого, Журкина или Журавкина, собираться покупать буржуйку - мрачно было в Москве, грязно и холодно.

И сложится, у кого сложится и закостенеет, а у кого нет -- пружинки трещин асфальтовых будут еще пульсировать у всех по разному.

А аргумент -- "мы далеко от цивилизации", С., будет сразу опровергнут -- посмотри на небо, там же куча спутников - вот - видишь.. И С. будет полночи нырять за штык-ножом, выроненным.

Не найдет.

А мы еще будем учиться рассматривать молекулы в его журналах -- две картинки, если глаза скосить, или очки специальные надеть, то становятся объемными, якобы - у меня так и не получилось, один глаз уже тогда был так себе, второй оставался стопроцентным, как еще лет за десять до того, когда номера автобусов - 218-й или 32-й были рассмотрены-отвечены, удивив.

С. будет ругаться, утверждая, что ДНК не имеет вовсе спиралевидную форму, что это ее заморозили-замучили, а на самом деле она живая, изгибается и вспрыскивает фермент и начинает производить что-то, и пойми - каким местом она к себе прислоняется, вспрыскивая. И, через два года, будет допрашивать про углы Эйлера. А тогда рассказывал про то как по совершенно стерильным иглам для электронных микроскопов ползают тараканы.

Сумасшедше, с тонким серпиком высокой луны в четыре, со словом-фамилией "Мешта". С песенкой -- "и глаза горящие азартом, это не базар, это не пожар, это велогонка с общим стартом".

А проволочную тряпочку, какие были ценности!, он приберет с собой, никому не сказав, уезжая раньше - всегда спешил, с темными кругами вокруг глаз. А мы будем искать ее весь следующий день, перевернув всю избушку.

Леонард Пелтиер так и сидит, кажется.

текущее

Sun, 06 Jul 2003 22:05:31 GMT

Тело мучалось до, голова помнит - до семи семнадцати точно. Потом тело отключило голову. В десять сорок пять будильник, ванна, нет ожидаемого взрывного эффекта, и тело отключает голову до частичной потери сознания на несколько, много, часов. Голова с полупотерянным сознанием валяется на подушке. Иногда говорит по телефону, не помнит о чем, но помнит с кем. Будильник, тело само-собой, без головы, идет в ванну, никакого эффекта, а надо двигаться. Тело двигается идет-бредет само-собой, поднимает руку. Голова начинает задумываться о смерти по естественным причинам и паре метров земли, но предпочитает кремацию. Частично отключается при ускорении.

Но потом, как-то, шатко-валко даже получается завестись к двенадцати и что-то успеть. На улице пьяно цветет липа, через памятник от метро до метро, есть же еще время - длиннющая худая тень - метров семьдесят, на параллельных ногах.

Советовали к доктору. Предлагали разных. Заботились. Еще вспоминали светлячков - какие летучие летние звездочки-светлячки были в Сочи, в восемьдесят первом... Счастливого цвета.

Добрый человек еще без бороды из "давно" смотрел через пелену и ласково журил -- "а если бы ты вез патроны?".

Помогало.

Wed, 02 Jul 2003 17:18:51 GMT

Извините, так получилось.

Tue, 01 Jul 2003 22:24:08 GMT

Вдребезги - они и взахлеб же. С. когда-то ел варенье, любое, сразу двумя ложечками из банки и вазочки, а, а мне-то тогда казалось, что вишневое, правильное вишневое варенье это....

Зимой - вяленая сушеная вишня, со вкусом лета, а сейчас, сейчас R приносит настоящую, не кислятину, которую и ели когда солнце между домами-трубами.

А давно --- на южной речке -- солнце, песок, лисичка Фенек ворует колбасу, змеи на дневке заползают в палатку и их не боясь Б выносит за хвосты, вечером они уже неактивны, там - там собирали в вишневом саду..

Сколько тогда набрали -- двадцать два литра, есть среди нас люди с гениальной памятью, и старик - хозяин, когда предложили заплатить, ответил непечатно, что и жену он тоже ..... если ...

А потом было варенье, блины, высокий берег, и соревнование -- кто дальше выплюнет вишневую косточку.

Я победил.

Tue, 01 Jul 2003 20:49:30 GMT

Время стало совсем походить на спираль, рессорную, обломанную. Солнце сегодня садилось между новой трубой и уже старым новым зданием МГУ, на Воробьевых, бывших Ленинских. Счастливого такого цвета.

Продолжать не было ни сил, ни желания. Можно было, а не хотелось. Само-собой получилось - через пару дорожек, "только так, чтобы не противно было" мимо улицы, по которой только пару часов еще назад пришлось ехать, в заходящий, да промахнувшийся дождь, слушая -- "это-то твоя самая родина и есть".

В мире, как известно - есть другие истины, и лучше бы, как учат - не возвращаться туда, где хорошо было на досках порта и слоняться и лежать. Пять минут простояли у разрушенного - стенобойку уже перегнали - дома - где - не вспомнить уже - что - в подвале, кажется, кружки, подвал еще можно разрыть, отклеить газеты на стенках, из щелок пола вытащить обломки пилок для лобзика, а на чердаке, уже сложенном вдребезги с несколькими этажами, остался один из бесконечных под чуть-пыльными стропилами...

А если посмотреть - уже направо, перешли же уже скверик, то там так и стоит бетонный стол для настольного тенниса, двадцать лет прошло с тех пор и, даже адрес позабыл, а потом сами-понимаете - что было, а ведь вот оно - спустись по спирали - яркое майское, середина, утро - и мы выравниваем этот стол, чтобы шарик не соплил постоянно.

Появились заборы, у школы - дальтоники красят здания, окрасочка ого-го - что-то, что раньше казалось бы опасным, много - вот стоят наши неприятности. Поворачиваем, все - конечно - тихо -- вот, говорю - смотри - лиственница, я на ней любил сидеть. Высоко - спрашивает? Что-ты, видишь - какая, а тогда было высоко, да.

А дальше пошли овраги и буераки.

"Нажатие большого и указательного пальца и ваши брюки никогда не свалятся". И ведь не упомнить, "Клоп" это или "Баня". А "ради пуговицы" -- сами понимаете что.

А утром спираль закручивалась в другую сторону.

говорили о пыльном большом окне в переулках у улицы Горького,
где пили
массандровский портвейн
когда-то он продавался, и появились деньги
и было время
и можно было пробраться через подклеть,
руку в черную темноту
замок повернуть
бутылка пыльная
может с 52-го года
или так хотелось
луна во все окно
а про счастье совсем другие написали
Я-н вот только нехорошо выступил
но это - совсем другая история
помнишь - в лесу хорошо,
а в поле плохо
не перейти

Tue, 24 Jun 2003 23:25:56 GMT

Не выходя из круга, но увеличивая высоту.

В комнате, в том самом углу - первом, на ярком еще линолиуме с рыжим полулежащим индейцем с ремингтоном, не маскирующимся - перья задорно торчат, в углу, где еще не могло быть пыли житейско-бытовой, а только крошко-строительная, от которой придется - потом - первым и последним же утром, последним потому, что именно там поставят столик - колчечетырехногий, который раньше стоял в первой комнате, рядом с высокими книжными полками, на нем "Нева -7" стояла, а книжка, первая книжка про невозможность, толстая, в подранной - кем? - тогда они дефицитные были - и не ты первый, и не ты последний ее хозяин - привыкай сразу, книжка стояла у другой стенки, рядом с которой, на коробочках-проволочках, простите уж - ржавые - под лист занавеси, они потом будут еще долго-долго в комнате, которая станет моей, с секретером, в котором, в котором на промокашке рассуждения "о горчице", может и сохранились - не будем искать, последним потому, что вещи собраны, впереди последнее лето с ободранными коленями - на плитах все еще спотыкаешься, бинт с утра отпаривают, это не больно, - последним - потому что вернешься в другое, жалея, что не катил в переезде эту тележку - какого магазина - молочного - хлебного - какого дали - не придумывал как установить колесо, чтобы не сваливалось, когда все чудесное, с послезвучием слов палтус и парус и спас жилет будет собрано-спрятано по разным местам, но антресоли будут еще пустые, там можно будет жить, через подтягивание на турнике, то что душно - не замечаешь, пахнет сухой палаткой и марлевым пологом с запутавшимися травинками - там было много зверья - к турнику, которого, может еще и нет, а появится он на трех мощнейших шурупах - три победитовых сверла было замучано - несущая стена - еще привешена палка, покрашенная черной краской, оборваной до белизны, ее зовут "клюшкой", "дедушкина клюшка называется", с резиновой, сношеной уже до металлического штырька набойкой, потом другие будут на нее опираться. И вот, в тот последний - и первый вечер, в гулком пространстве - текст -- о сомнительном счастье, сдающемся в наём, и - и я беру это счастье, оставляя блестящую затерявшуюся в старом доме палочку, в обуви, навсегда.

И все остальные подносы-переносы - с военными столами, с упорством - сделать все одному, с перемежанием холодной-ледяной Тропиканой, с ободранным до мяса запястьем - все это будет сомнительной заменой тому, когда - вот сейчас - тебе говорят - бери - что хочешь и иди в комнату без занавесок, огромную и гулкую, и читай там - что -- да про все то же сомнительное счастье и - заповедник гоблинов, от которого останется, и не так, это, знаете ли плохо - зелено-осенний пышный лес, с гоблИнами, а липы доросшие еще только до четвертого этажа, стоят в таком узнаваемом всегда московском цвету, и все впереди будет по другому.

Чистые стенки заставятся , появится место для прозразрачно-песочных коктебельских волошинских акварелей, стол не сменит ориентации, но и не приобретет чернильных пятен. Книжка 1898-го года, получит оцепеушную корочку и станет рядом с полной уже
Большой
Советской
Энциклопедией.

И все начинается, да?